Лети отсюда, белый мотылёк. Я жизнь тебе оставил. Это почесть и знак того, что путь твой недалёк. Лети быстрей. О ветре позабочусь. Ещё я сам дохну тебе вослед. Несись быстрей над голыми садами. Вперёд, родной. Последний мой совет: Будь осторожен там, над проводами. Что ж, я тебе препоручил не весть, а некую настойчивую грёзу; должно быть, ты одно из тех существ, мелькавших на полях метемпсихоза. Смотри ж, не попади под колесо и птиц минуй движением обманным. И нарисуй пред ней моё лицо в пустом кафе. И в воздухе туманном."Лети отсюда, белый мотылёк"
Сначала разбей стекло с помощью кирпича.Из кухни пройдешь в столовую (помни: там две ступеньки).Смахни с рояля Бетховена и Петра Ильича,отвинти третью ножку и обнаружишь деньги. Не сворачивай в спальню, не потроши комод,не то начнешь онанировать. В спальне и в гардеробепахнет духами; но, кроме тряпок отДиора, нет ничего, что бы толкнуть в Европе. Спустя два часа, когда объявляют рейс,не дергайся; потянись и подави зевоту.В любой толпе пассажиров, как правило, есть еврейс пейсами и с детьми: примкни к его хороводу. Наутро, когда Зизи распахивает жалюзи,сообщая, что Лувр закрыт, вцепись в ее мокрый волос,ткни глупой мордой в подушку и, прорычав «Грызи»,сделай с ней то, от чего у певицы садится голос."Приглашение к путешествию"
Я обнял эти плечи и взглянулна то, что оказалось за спиною,и увидал, что выдвинутый стулсливался с освещенною стеною.Был в лампочке повышенный накал,невыгодный для мебели истертой,и потому диван в углу сверкалкоричневою кожей, словно желтой.Стол пустовал. Поблескивал паркет.Темнела печка. В раме запыленнойзастыл пейзаж. И лишь один буфетказался мне тогда одушевленным.Но мотылек по комнате кружил,и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.И если призрак здесь когда-то жил,то он покинул этот дом. Покинул."Я обнял эти плечи и взглянул"
Отказом от скорбного перечня — жестбольшой широты в крохоборе! —сжимая пространство до образа мест,где я пресмыкался от боли,как спившийся кравец в предсмертном бреду,заплатой на барское платье,с изнанки твоих горизонтов кладуна движимость эту заклятье!Проулки, предместья, задворки — любойтвой адрес — пустырь, палисадник, —что избрано будет для жизни тобой,давно, как трагедии задник,настолько я обжил, что где бы любвисвоей не воздвигла ты ложе,все будет не краше, чем храм на крови,и общим бесплодием схоже.Прими ж мой процент, разменяв чистоганразлуки на брачных голубок!За лучшие дни поднимаю стакан,как пьёт инвалид за обрубок.На разницу в жизни свернув костыли,будь с ней до конца солидарной:не мягче на сплетне себе постели,чем мне на листве календарной.И мёртвым я буду существенней длятебя, чем холмы и озера:не большую правду скрывает земля,чем та, что открыта для взора!В тылу твоём каждый растоптанный злаквоспрянет, как петел ледащий.И будут круги расширятся, как зрак —вдогонку тебе, уходящей.Глушёною рыбой всплывая со дна,кочуя, как призрак, по требам,как тело, истлевшее прежде рядна,как тень моя, взапуски с небом,повсюду начнёт возвещать обо мнетебе, как заправский мессия,и корчится будут на каждой стенев том доме, чья крыша — Россия."Отказом от скорбного перечня"
В деревне Бог живет не по углам,как думают насмешники, а всюду.Он освящает кровлю и посудуи честно двери делит пополам.В деревне Он — в избытке. В чугунеОн варит по субботам чечевицу,приплясывает сонно на огне,подмигивает мне, как очевидцу.Он изгороди ставит. Выдаетдевицу за лесничего. И в шуткуустраивает вечный недолетобъездчику, стреляющему в утку.Возможность же все это наблюдать,к осеннему прислушиваясь свисту,единственная, в общем, благодать,доступная в деревне атеисту."В деревне Бог живёт не по углам"
«Пролитую слезуиз будущего привезу,вставлю ее в колечко.Будешь глядеть одна,надевай его набезымянный, конечно».«Ах, у других мужья,перстеньки из рыжья,серьги из перламутра.А у меня — слеза,жидкая бирюза,просыхает под утро».«Носи перстенек, покавиден издалека;потом другой подберется.А надоест хранить,будет что уронитьночью на дно колодца»."Пролитую слезу"
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —города, человеков, но для начала зелень.Стану спать не раздевшись или читать с любогоместа чужую книгу, покамест остатки года,переходят в положенном месте асфальт.Свобода — это когда забываешь отчество у тирана,а слюна во рту слаще халвы Шираза,и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,ничего не каплет из голубого глаза."Я не то что схожу с ума"
Я входил вместо дикого зверя в клетку,выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,жил у моря, играл в рулетку,обедал черт знает с кем во фраке.С высоты ледника я озирал полмира,трижды тонул, дважды бывал распорот.Бросил страну, что меня вскормила.Из забывших меня можно составить город.Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,надевал на себя что сызнова входит в моду,сеял рожь, покрывал черной толью гумнаи не пил только сухую воду.Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;перешел на шепот. Теперь мне сорок.Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.Только с горем я чувствую солидарность.Но пока мне рот не забили глиной,из него раздаваться будет лишь благодарность."Я входил вместо дикого зверя"
Мимо ристалищ, капищ,мимо храмов и баров,мимо шикарных кладбищ,мимо больших базаров,мира и горя мимо,мимо Мекки и Рима,синим солнцем палимы,идут по земле пилигримы.Увечны они, горбаты,голодны, полуодеты,глаза их полны заката,сердца их полны рассвета.За ними поют пустыни,вспыхивают зарницы,звезды горят над ними,и хрипло кричат им птицы:что мир останется прежним,да, останется прежним,ослепительно снежным,и сомнительно нежным,мир останется лживым,мир останется вечным,может быть, постижимым,но все-таки бесконечным.И, значит, не будет толкаот веры в себя да в Бога.…И, значит, остались толькоиллюзия и дорога.И быть над землей закатам,и быть над землей рассветам.Удобрить ее солдатам.Одобрить ее поэтам."Пилигримы"
В темноте у окна,на краю темнотыполоса полотназадевает цветы.И, как моль, из углаустремляется к нейвзгляд, острей, чем игла,хлорофилла сильней.Оба вздрогнут — но пусть:став движеньем одним,не угроза, а грустьустремляется к ним,и от пут забытьяшорох век возвратит:далеко до шитьяи до роста в кредит.Страсть — всегда впереди,где пространство мельчит.Сзади прялкой в грудиАриадна стучит.И в дыру от иглы,притупив острие,льются речки из мглы,проглотившей ее.Засвети же свечуили в лампочке свет.Темнота по плечутем, в ком памяти нет,кто, к минувшему глухи к грядущему прост,устремляет свой духв преждевременный рост.Как земля, как водапод небесною мглой,в каждом чувстве всегдасила жизни с иглой.И, невольным объятстрахом, вздрогнет, как мышь,тот, в кого ты свой взглядиз угла устремишь.Засвети же свечуна краю темноты.Я увидеть хочуто, что чувствуешь тыв этом доме ночном,где скрывает окно,словно скатерть с пятномтемноты, полотно.Ставь на скатерть стакан,чтоб он вдруг не упал,чтоб сквозь стол-истукан,словно соль, проступал,незаметный в окно,ослепительный Путь —будто льется винои вздымается грудь.Ветер, ветер пришел,шелестит у окна.Укрывается стволза квадрат полотна.И трепещут цветыу него позадина краю темноты,словно сердце в груди.Натуральная тьманаступает опять,как движенье умаот метафоры вспять,и сиянье звездына латуни осейглушит звуки ездыпо дистанции всей"В темноте у окна"
