Мохолит

Дорогие друзья! Как многие из вас уже догадались, на самом деле я всегда питал писательские амбиции. После перерыва в пятнадцать лет я наконец-то решил взяться за старое и написал автофикционный роман «Жух».Это довольно сложная мультижанровая вещь о литературном критике из Омска, который на пороге своего тридцатипятилетия переживает духовный кризис, усугублённый половой дисфункцией. Роман автобиографический, с сильными нотками автофикшна, который постепенно превращается в сюрреальный анти-текст о современном литпроцессе. Строго 18+.Так как никаких подвязок в издательском мире у меня нет, то выкладываю первую главу + синопсис в открытый доступ. Это где-то авторский лист. Может быть, роман заинтересует издателя. Всего в нём чуть больше семи авторских.Для связи можно написать в ВК или на osanovanton1@gmail.comСпасибо!

О сборнике «Зона умолчания» можно сказать лишь то, что авторов, вынесенных на обложку, отлично описывает анекдот про Бога и тонущий корабль.Из слоевища выделяется рассказ Ильи Мамаева-Найлза (1996) «Время возможностей».Тридцатилетнюю питерскую рекламщицу Алёну мучает бессонница. Чтобы хоть как-то расслабиться она носит увлажняющие маски. Родители умерли, бестолковый брат Миша не отвечает на звонки. Алёна бессознательно саботирует некую рекламу для мужчин, но достигает обратного. На корпоративе по случаю успеха девушку насилует гендиректор. В состоянии шока босая Алёна бредёт по ночному Питеру. В ступни впиваются осколки бутылок. Алёне нужно выговориться, и она звонит невестке, которая устало напоминает, что Миша давно погиб. В этот момент Алёна замечает военную рекламу с лицом родного брата. Изображение гаснет, на его месте появляются прокладки. Из-за бессонницы Алёна забывает всё, что с ней произошло. На её лице маска, теперь она счастлива.Если в вашем организме критическая нехватка гавнидла, то это уникальный шанс восполнить его.Рассказ Мамаева-Найлза состоит из рубленных в чашу клише и стереотипов. Герои представлены провинциальным мужчиной-неудачником (Миша), женщиной из глубинки, терпящей унижения ради карьеры (Алёна), грубым похотливым начальником (Рачков), сучками-колежанками (Кристина). Травма (гибель брата) обязательно вытесненная. Индустрия — лживая, манипулятивная, ведь все рекламщики бесчувственные сволочи. Периферия показана безысходной, там жрут «Доширак» и закрывают заводы, но и Питер в рассказе лишь набор открыточных видов.Каждый элемент узнаваем, ни один из них не получает авторской разработки. Исключение оригинальный образ скуфеющих мужчин, которые становятся похожи на лабрадоров. При этом автор уверен:Все сложнее. Все всегда сложнее, чем истины в абсолютной форме.Интрига держится ровно до третьего абзаца, когда напугавшие Алёну «взрывы за стеной» оказываются фейерверком. Во-первых, непонятно почему Алёну, которая не была под обстрелами, привёл в у

Сдал запас латуни и меди, накопленный за долгие годы. Красивая всё-таки из меди проволока, пряжу напоминает. Приятно было это всё перебирать, любоваться.Если у вас есть желание получить разбор рукописи — всегда рад, пишите. Небольшие вещи смотрю просто так, значительные за некоторую плату.

Захотел поучаствовать в дискуссии об образе Данилы Багрова. Тезиса было два: Андрей Фунт настаивал, что в Даниле Багрове воплотилась русская тоска по аристократии, тогда как Историк-алкоголик увидел его как грешника в аду. Я же полагаю, что Данила Багров — это победа архаичного сюжета над национальным, что во многом и определило текущий политический ландшафт. Обо всём этом в большом тексте, посвящённом первому «Брату».

Роман Маргариты Симоньян «В начале было Слово — в конце будет Цифра» оказался настолько плох, что на него даже не получилось составить рецензию. Причина была ясна с первых строк — абсолютная, вселенских масштабов пошлость при вселенских же масштабах повествования.По сути, перед нами Откровение от Симоньян, и вряд ли этот экзегетический текст заслуживает хоть какого-нибудь толкования. Образность последней книги Нового Завета вновь перенесли в современный социально-технологический уклад. Получилось аляповато. Как правило, безвкусица присуща человеку целиком, она редко бывает только в музыке или одежде. Вот и Симоньян вещает об Апокалипсисе в духе тотального краснодарского китча: дорого-богато, эпистемиологически вульгарно, с дурным именованием, даже, блин, с Геленджиком, что вообще за гранью добра и зла. Люди в романе называются «человекоподобными», субстантив повторяется больше восьмидесяти раз, и от каждого кривит так же, как если бы по утру заставили съесть постоявшую в тепле пивную дробину:После обеда в коридоре ремонтной поликлиники станет особенно многолюдно — точнее, многочеловекоподобно.Симоньян рассуждает о сложнейшем религиозном сюжете без знания его основ. Умершие наконец-то воскрешены. При этом они просто очнулись ото сна в своих земных настройках. Умерев, никто из них не встретился с Богом и не был определён в место, где бы дожидался Страшного суда, ведь, строго говоря, христианство — это не про то, что будет после смерти, а про то, что будет после жизни после смерти.Парадоксы Симоньян не волнуют. У неё даже Богородица понесла, то есть Христос собрался повторно вочеловечиться. А ведь аннотация обещала, что Апокалипсис в романе произойдёт в «строгом соответствии с библейскими пророчествами».Это всё можно было бы назвать богохульством, если бы это уже не было пошлостью.Не отстаёт юмор. Местное ИЯ коверкает русские поговорки, так как «русская грамматика не впишется в цифровую логику искусственного интеллекта». Читателя ждёт чудовищное количество каламбуров т

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».В «Литературной России» вышла крайне патетическая статья Владимира Ружанского, в которой публицист громит «Литературную газету» «не с идеологической, а с художественной точки зрения».Разумеется, художественную точку зрения для Ружанского полностью состряпала нейросеть.Поразительно, что промптовики даже не пытаются замести следы. Одно лишь название («Литературная стерильность под видом традиции») с головой выдаёт обман. Будто этого мало, в статье почти сорок (!!!) полубессмысленных противительных конструкций с союзом «а»:Но человек здесь не субъект, а носитель правильных чувств.Безусловно, ЛГ выполняет определённую функцию. Но не как литературный институт, а как механизм стабилизации сознания.Если нет — перед нами не литература, а её институциональная имитация.Короче, это эпос выживания, а не экзистенция войны.Ну и суть:В общем, это не трагедия, а производственный процесс.Всё так. Надо запомнить формулировочку.Содержательно статья Ружанского такой же мусор. Она обвиняет «Литературную газету» в печати бесконфликтных рассказов. В качестве одного из примеров приводится хоррор семнадцатилетнего автора «Привет для кабачка». Ради таких публикаций в России существует статья 10.3 Федерального закона №149-ФЗ о праве на забвение. Из пробы пера Ружанский «делает» великолепное заключение:При этом сам текст, относящийся к жанру хоррор, заведомо несерьёзный, не социальный, не институциональный. Он безопасен, потому что зло здесь — кабачок, а не среда, система или люди. <…> В итоге, молодой автор в данном издании предстаёт перед читателями не как субъект высказывания, а как декоративный элемент, подтверждающий видимость открытости. Жанровый монстр безопаснее живого социального конфликта. И поэтому кабачок возможен, а человек — нет.И поэтому кабачок возможен, а человек — нет…Повезло, что у Ружанского напрочь отсутствует чувство кринжа, иначе мир обеднел бы на такой шедевр.А кабачок важная тема.Арбузы, троллейбусы и кабачок.Вот морковка несерьё

Рецензия на роман Олега Кашина «Бык».

Во всемирный День писателя кратко взглянем на одно из проявлений российского слоевища (вегетативного писательского тела, лишённого настоящих тканей).Издание «The Blueprint» составило список из ста героев мира красоты и культуры. От литературы туда вошли семь литераторов, в том числе четыре прозаика.Михаил Левантовский (1987) на этом сайте похож на Троцкого, хотя в действительности он куда непримечательнее, вообще без революции, исполнительный медленный середнячок. Течёт вода, течёт время, как-нибудь протечёт и проза. На это можно было бы даже помедитировать, если бы не важные идеи, которые Левантовский пробует закладывать в текст. Непонятно зачем это. Как в окне на скучном саратовском перегоне ждать слона. Ну не появится.Галина Юзефович назвала книгу Левантовского лучшей в первом полугодии 2026-го.Анна Лужбина (1991). Дебютные «Юркие люди» наметили классный маршрут, по которому хотели пробежать в земляничных каких босоножках. Была лёгкость, было дыхание. Сам сборник не получился, но оставил заявку на что-то оригинальное. По итогу всё пришло к «Крууге», нормативу из малых народов, сталинских репрессий, травмы, деревни, взросления, женской доли и всей той прокисшей капусты у дебаркадера, которую выловившая её критика считает «главным в году стилистическим открытием». В литературе, как и в любом искусстве, бывает «Поворот не туда», но у Лужбиной-то это как раз «туда». Такой вот автостоп с доверчивыми водителями.А вот Надежда Панкова (1982) по-настоящему самобытна. Она не парится о посюстороннем и просто любит своих животных. Это, конечно, не «Пришвин поколения миллениалов» (пошлость), скорее, литература в духе Просвещения с возвратом к естеству и сознательным невниманием к современным текстам. Античность Панковой — это выхухоли, кабанчики, бобры, от них писательница наивно и точно рассказывает о людях (хотя кажется, что наоборот). Ещё одно подтверждение, что хорошему автору нужно обязательно жить неписательским делом.В каждой фантастической четвёрке должен быть герой с

Российская хтонь, сибирская хтонь, для читателей без иллюзий, но с большой внутренней энергией, осмысление трагедии нашего времени, стихотворение в прозе, проза в навозе, таёжная хтонь, приморская хтонь, о сковывающей, но притягательной силе власти, травма имперская, травма советская, травма детская, честный и пронзительный автофикшн, хтонь-вонь, хтонь-конь, хтонь-гармонь, о страхе перед чужими и о том, как трудно понять, что ты не один, метафизика, важный, но трудный текст обо всех нас, пронзительный исповедальный роман о замысловатой любви и будничной, мимоходной смерти, ижевская хтонь, вологодская хтонь, бабы открывают глаза, бабы закрывают глаза, правда, от которой хочется выть, искренность, искренность, искренность, яркий дебют, новый Толстой, новый Чехов, не биография, не ЖЗЛ, не исследование — а роман-буфф, роман-скуф, текст, который мы давно ждали, но который сбылся куда быстрее, полифония, роман-пасьянс, роман-мезальянс, завораживающий мистический триллер о борьбе рациональности и древних инстинктов, хтонь болотная, хтонь лесостепная, хтонь субтропическая, наркомания, нищета, светлая и одновременно печально-щемящая история, кружево языка, изнасилование, эмиграция в Кишинёв, свидетельство подлинного, органического таланта, принятие своего тела, низ-позитив, семейная сага, магический реализм, трагический эротизм, пельменный идеализм, гротескный и пугающий портрет эпохи, антиутопия, в которой мы оказались ещё вчера, в общем, книга для всех, кто не боится заглянуть в бездну российского литпроцесса и увидеть там своё отражение.

Рубрика: «Критика критики».Критик Лев Рыжков утверждает, что «Собиратели тишины» солдата и писателя Дмитрия Филиппова пытаются примирить читателя с немцами времён ВОВ. В доказательство приводится вот какой эпизод:Останки двух бойцов лежали на дне траншеи вплотную друг к другу, почти в обнимку, правая рука красноармейца словно приобнимала немца в районе шеи.Из чего надумывается:Вы знаете, я не столько даже Водолазкина вспомнил, сколько дурацкий фильм «Т-34», где советский танкист в финале пожимает руку немецкому. Ну, конъюнктура такая была в те времена. Хотели с Германией дружить. Коля из Уренгоя ездил, писатели старались в осмыслении минувшей войны так, чтобы европейцам стыдно не было.Разумеется, это подлог. Ну через абзац у Филиппова сказано же:— Костные останки обнаружены на глубине полутора метров, скелеты в сохранности, за исключением солдата вермахта: череп разрушен полностью, пробит в четырёх местах, разломан по основанию лобной кости. Судя по всему, его просто прикладами добивали, в кровавую кашу. Наш боец погиб предположительно от пистолетного выстрела в упор. Видите, у него руки в районе шейных позвонков немца. Они схватились в рукопашной, наш боец начал его душить и немец, скорее всего, застрелил его.Рыжков представляет эпизод как примирение советского и немецкого солдата, этакое рукопожатие смерти. У Филиппова совсем другой смысл: была тяжелейшая, полная ненависти рукопашная, в которой немца попросту задушили. Здесь нет и намёка на уравнивание противников. Чистый натурализм, «посмотрите, как всё было на самом деле». Из фокала санинструктора Катерины Синельниковой:На моих глазах один солдат голыми руками задушил фашистского пулемётчика, но и сам погиб при этом.Но самый прикол в другом.Первая часть «Собирателей тишины» заканчивается тем, что бездушное российское чиновничество не различает своих и чужих: поисковики откопали трёх немецких и одного советского солдата, которых администрация с почестями хоронит как четырёх красноармейцев. Против чего вдруг высту

ПИСЬМО №2. НАРУЖНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.ПИСЬМО №3. ГОВОРУН ВСЕЯ РУСИ.ПИСЬМО №4. В РАМКАХ НЕПРИЛИЧИЯ.Советую прочитать комментарии к письму №2 и №3 (особенно ветку критика Андрея Рудалёва). Там вся суть литпроцесса. Почему-то вспомнился бразильский сериал «Земля любви», который смотрел в детстве. В одной из серий помещик дон Гумсериду пообещал подарить падре Олаво много мешков с кофе, а наглый священник тут же поинтересовался, достанутся ему очищенные зёрна или нет. Плантатору оставалось лишь возмущённо переглянуться с женой. Примерно такие ощущения.

Обзор на второй том «Книги Z».

Пересмотрел легендарный репортаж Владимира Молчанова из советской пивной.Конечно, Молчанов играл в хождение в народ, показывал себя иностранцем. Ну да, когда твоя крёстная — жена Чехова. Но типажи всё равно великолепные.Хитрые бородачи, которые прячут за отворотом пальто антисемитскую брошюрку.Красавчик-сержант Советской армии, такие белокурые вихри можно увидеть на плакатах ВОВ.Молодой уголовник, который осторожно думает, прежде чем ответить (в 1991 году ещё живы все эти омерзительные понятия).Люди пьют пиво из стеклянных банок, в чём сразу обвиняются евреи. Забавно, что сейчас, когда потребителя не удивить ноник-пинтой, писк моды — это как раз стакан-банка. Преимуществ для напитка она не даёт, зато круто выглядит. Советский Союз первым открыл множество вещей, только не сумел прославить их — дефицитная система стигматизирует бедность, тогда как избыточная часто стилизует её.Отдельная боль — крестьянин, который «и родился у земли, и копал, сеял, пахал». На вид ему шестьдесят с чем-то, то есть родился человек в двадцатых, перенёс ад двух последующих десятилетий, и вот под конец жизни приехал в Москву «пива попить». Молчанов наивно спрашивает, а что, разве в деревне нет пива, дед в ответ удивляется так, будто журналист спросил, есть ли там космодром.Донельзя обидно. Крестьянин не мог испробовать напитка, которое человечество научилось варить, когда ещё жило в землянках. По одной маргинальной теории сельское хозяйство вообще возникло из-за желания людей пить пиво. А тут нельзя. СССР определённо развалил гнев Нинкаси.Интересно, что советы неоднократно пытались привить населению немецкую пивную культуру. В огромных залах люди разного достатка должны были цивилизованно сидеть и общаться, но бирхоллы так и не появились. Для немецкой политической культуры, отстающей от французской и английской, пивная XIX-XX вв. возмещала слабость публичных институтов, вот и для русских реалий, отстающих от немецких, можно было также сократить расстояния. Не зря изящный щеголеватый мужчина

Оказывается, писатель Булат Ханов давно уже обвиняет меня в фашизме, из-за чего и родилось это весёлое пространное эссе о том, как правильно ругаться про попу, с каких лет Фурье хотел отправлять детей в канализацию, о внешности человека, об арбузах и обо мне, о Беньямине и Джеймисоне, о крафтовом пиве как о провале левых, об экзогенности психических расстройств и о прозе самого Ханова.

Журнал «Сибирские огни» обвиняют в том, что в январском номере был напечатан порнографический рассказ Вадима Левенталя.Дело дошло до обращения в Новосибирскую епархию. Хронология здесь. Побочки здесь и здесь.Конечно же, никакой порнографии в рассказе Вадима Левенталя нет.Молодая пара приезжает справлять Новый год в малознакомую интеллигентную компанию на номенклатурные дачи. Рассказчик никого не знает и всё время хочет любить свою спутницу, но той весело и без него. Медленно нарастает отчуждение. Вскоре выясняется, что фатально перепутаны подарки: в верующей воцерковленной семье отцу достаётся паровозик, а маленькому Андрюшке кое-что похожее «по форме и размеру», и нужно незаметно спасать положение.Перед нами новогодний текст в святочной традиции, где ожидание большого чуда заменяется чудом человеческого поступка. Рассказ восстанавливает связность между трезвым и пьяным, между взрослым и ребёнком, между мужчиной и женщиной, между своими и чужими, но без какого-либо внешнего обоснования, то есть использует святочный сюжет в рамках секулярной, психологической прозы.Текст отличается медленным темпом повествования и высокой плотностью деталей. Они вычурны, стилистически извращены: «в кастрюлю нырнули две мини-подлодки лука-шалота» и тому подобное, хотя рассказ заранее отбивается, что «царство необходимого и достаточного — это для животных и крестьян». Инкрустирование кажется столь же бесцельным, что и постоянная демонстрация авторской осведомлённости. Вместо рассказчика узнаётся сам Левенталь: от увлечения хеттско-хурритским эпосом до марксизма. Всё и правда похоже на дачный интеллигентский бадминтон, но тезисы раз за разом отбиваются к автору, к его сильной, объясняющей позиции, что, конечно, выламывает из художественного пространства. Иногда интеллектуальность встречается со стилем и получается так: «Андрей, сверкнув своей лазуритовой шумерской бородой и белоснежными зубами, поманил нас в дом». Такое ощущение, что автор не выдерживает собственного притворства и иронич